Оксана Хрипун (x_oksana) wrote,
Оксана Хрипун
x_oksana

Categories:

Глава: "ДРАКОН - СКАЗКА 1943 ГОДА" ЕВГЕНИЯ ШВАРЦА, реж.Марк Вайль (1981 г)

cover_logo.jpgГлавы из книги «Неизвестный / Известный театр Марка Вайля «Ильхом»

Оксана ХРИПУН. "ДРАКОН - СКАЗКА 1943 ГОДА" ЕВГЕНИЯ ШВАРЦА.

…«Дракон - сказка 1943 года» по пьесе Е.Шварца «Дракон». Новое название для спектакля появилось после того, как в руки режиссера попал текст пьесы из архива драматурга (хранящегося в Центральном государственном  архиве литературы), не прошедший в свое время цензуру. Его прямые ассоциации с жизнью ошеломляли. Марк Вайль не задумываясь перешагнул известный опубликованный цензурный вариант, и поставил пьесу по первоначальному замыслу драматурга и тексту 1943 года.

Выход «Дракона…» совпал с моментом «жесткой атаки» на театр и состоянием напряженности зрителя, находящегося порой - в 22.00 - перед закрытыми дверями «Ильхома». (Так случалось несколько раз,  когда функционеры под разными предлогами опечатывали вход в «Ильхом»).




Критик О.Егошина писала: «В спектакле «Дракон - сказка 1943» введены кадры кинохроники: концлагерь, восторженная толпа обывателей, приветствующих Гитлера и Муссолини (как и парад на Красной площади, приветствие Сталина, кадры Тегеранской конференции 1943 года - О.X.) При этом режиссер сознательно жертвует юмором Шварца, подчеркивая горечь и пафос его пьесы».

Кадры кинохроники завершались канканом в немецком кабаре. Пошлым канканом на городском Помосте открывалась экспозиция спектакля. Город и горожане, расположившиеся на тех же нарах, что и зрители, начинали жить обыденной  радостной жизнью.

Режиссер использовал, впоследствии ставший излюбленным, прием сочетания условности с безусловностью. Словно из недр стоящего на Помосте игрушечного "андерсеновского" домика возникали реальные узнаваемые вещи: посуда, абажурчик, лото... Помимо этого, как справедливо отметил Ю.Смелков, режиссер пошел на стилистический эксперимент - сплетение жанров. "Сказка, притча и быль - три стилистических пласта спектакля - как бы дополняют друг друга, но в совокупности наиболее полно выражают смысловое богатство пьесы Шварца...".

Говоря о "были", присутствующий на спектакле критик считал, что ее представляют кадры кинохроники. Его сдержанность можно понять, учитывая время написания статьи - 1984 год. Музыка логически вплеталась в канву спектакля, порой договаривая многое за героев, выводя подтекст в "надтекст", как, например, в диалоге Бургомистра с Генрихом о целесообразности говорить правду. «Правда», под нехитрый музыкальный аккомпанемент, вытанцовывалась ими чечеткой.

Музыка В.Славина, в блестящей аранжировке Михаила Розенблюма, служила не иллюстрацией. Она создавала среду, в которой существовал народ - одинаково одетые в льняные костюмы бежево-серой гаммы: шляпник, садовник, музыкант, кукольник и другие горожане. Несколько выделялись три простодушные совковые проститутки: ну, что делать, работать надо, а это единственная профессия, которую Дракон не запретил. Народ в спектакле жил жизнерадостно – «мы не ведаем забот и не знаем горя, счастье в каждом доме». Люди выкрикивали, жестикулировали, махали ручками из окон, поддакивали Дракону, кричали: «пошел вон, Ланцелот!»

«В спектакле внятно подчеркивалось одиночество Ланцелота. В ильхомовской вариации к нему не приходили на помощь ремесленники. В действительности ему доставался медный тазик, «исполняющий обязанности щита», и расписка в том, что «копья не оказалось на складе». Народ в своих каморках переговаривался и рассуждал: «Хорошая душа, не стоит ни гроша, пускай она нежна, но кому она нужна? Я за нее, мой друг, не дам медяшки. Не дам!» Они пели зарифмованную прозу, спрашивая Ланцелота: «Ты хочешь мир перевернуть? Пожалуйста!...» И заходились в «жестоком танго» и шимми, наплевав на все и всех.

Боялись ли горожане Дракона? Дракон, в исполнении М.Корыцева, был старым солдафоном с металлическим голосом, весь в черном, как Черный человек, но... обыденный. Так чего же они боялись? Только собственного, въевшегося за годы Страха. Народ предпочитал не «высовываться». Лишь во время боя Ланцелота с Драконом они все выползали.

«Сцена в  виде помоста застлана скатертью, превращена в гигантский стол. Вокруг него, вплотную к зрителям, рассаживаются «благонамеренные граждане», чтобы скоротать время в ожидании конца боя... затевают игру в лото. Они переговариваются друг с другом, обращаются за советом к зрителям. Между сценой и залом исчезает граница. И потому вполне закономерно, что, разогнав толпу, Генрих позволял себе прикрикнуть на зрительный зал: «Встать! Все по домам!».

В конце первой части спектакля возникал грандиозный карнавал. Маршево-выходная тема хоровой какофонии – «как хотим, так и кричим, не послушаем, как желаем, так и лаем! Свободу тем, кто смеется и плачет!!!» - сменялась еле слышным ансамблем – «ах, какое время ненадежное, смутное, нервное, ах! Кто объяснит нам, что это такое? И как нам дальше жить?.. Все. Ни слова, ни слова об этом. Все!» И вновь: « Как желаем, так и лаем...»

Любой спектакль - проекция своего времени. «Дракон - сказка...» - создавался в безгеройное время. Вернее, критерии героизма были несколько смещены. «Особый интерес в этом спектакле, - пишет О.Егошина, - вызывала трактовка образов Бургомистра и Генриха. Скажем, Ланцелот – безусловно походил на героев советских фильмов 30-х годов: К.Столярова, П.Кадочникова - обаятельный рыцарь без страха и упрека, а Бургомистр и другие были скорее персонажами из эрдмановских или ильфо-петровских произведений. Игра актеров, вполне конкретная и правдивая, несла в себе некую отстраненность - актеры как бы демонстрировали нам своих персонажей...»

Ланцелот – Игоря Чайковского - был красивым, здоровым, обаятельным, светлым. Он приходил и выполнял свою работу, то, что он должен делать. Немыслимое для времени Шварца предложение Генриха: «Парень, уезжай. Только скажи, что уедешь, и я дам тебе коня и разрешение на выезд», - его не трогало, поскольку он был однозначно запрограммирован долгом. Ланцелот в спектакле вообще был молчалив. За него договаривала музыка. Все музыкальные кульминационные монологи принадлежали ему.

Историк Шарлемань (В.Антонов) - был одним из горожан, его дочь Эльза (М.Шамшина) - обыкновенная советская школьница. Надевающая фартук - как надо. Для которой слово надо не вызывало ни вопросов, ни сомнений. Надо быть жертвой - она будет ей.

Эксцентричный Бургомистр в спектакле был зеркальным отражением слов Дракона заметившего Ланцелоту: "Знаешь, почему Бургомистр притворяется душевнобольным? Чтобы скрыть, что души у него нет вовсе". М.Каминский играл человека, у которого нет души. Никакой. Даже самой плохонькой, искалеченной. Это был мыльный пузырь. Вначале его гримасы, ужимки казались смешными. Но вот умирал Дракон и с Бургомистром происходило превращение. Он вырастал на наших глазах, заполнял собой сцену. И тогда становилось страшновато... Безусловно, рядом с таким Бургомистром нужен  был особенный Генрих. В черном кожаном пальто (реальная кожанка офицера НКВД 30-х годов), в черной шляпе Генрих В.Фесенко выглядел зловеще. Однако в сцене с Эльзой и отцом странный надлом слышался в его голосе. В.Фесенко играл подлеца, который не мог избавиться от мук совести.

Когда в конце спектакля Ланцелот возвращался, толпа полуобнаженных обезличенных горожан смиренно встречала его - ложась у его ног. Тела актеров, при первом же только упоминании слова «плеть» - «для гарантии свободы нужна плеть» - свертывались и... корчились от ударов. Ударов, которые никто не наносил. Стоило только напомнить.


В финале спектакля звучала колыбельная: «Завтра новый день настанет и наступит день, а пока закройте дверь, баюшки-баю... Только ты надежде верь, душу береги свою…» - фраза, повторяясь несколько раз, звучала громче и громче. Вставшие с ней актеры обращались к зрителям: «Только ты надежде верь. Душу береги свою. Веру сохрани в себе. Только ты надежде верь». Неискушенный зритель начала 80-х, не привыкший к открытому тексту, обнаженным телам и откровенной экспрессии, льющейся со сцены, испытывал явные перегрузки. После финала ильхомовского «Дракона», как после шока, зал выдерживал паузу и только после нее взрывался аплодисментами, днями и неделями обсуждая увиденный спектакль.

«Дракон…» был не просто любопытный спектакль. В 1982 году в "Ильхоме" накопилась критическая масса некой энергии, потребовавшая выхода в масштабном экспрессивном спектакле, прямом разговоре о добре и зле, о лживой идеологии, парализующей, калечущей людей. В то время – 1982 году - такой была потребность - изъясняться напрямую. Совпали настроение, взгляд режиссера, актеров с жизненной ситуацией. Они нашли в пьесе мотивы и сыграли не только о недавнем прошлом, актуальном для них в то время настоящем, но и предсказали не столь отдаленное будущее – время грядущих перемен, случившихся в СССР через четыре года.

«Самый прекрасный и счастливый период в биографии «Ильхома» это, конечно, первый. Кульминацией его стал спектакль "Дракон", где мы сказали все о нашей жизни», – сказал М.Вайль в год десятилетия «Ильхома».

Наргиза ТАШПУЛАТОВА. сценографиЯ. Зарисовка 3.

Сценография Г.Брима, говорившая в отдельных спектаклях больше, чем сам спектакль, являла собой мир бримовской философии, его взгляда на жизнь.

Как материализовать на сцене ощущение несвободы, рабского менталитета, атмосферу подобострастия, эпоху циничного тирана, укравшего у людей их индивидуальность и подчинившего их чувства жесткой системе? Брим, сын родителей-немцев, депортированных в Среднюю Азию в 30-ые годы, знал эту эпоху не понаслышке.

Он поведал о ней, превратив сцену в гигантский стол-помост, оплетя стены зала двух-трех этажными конструкциями. Конструкции напоминали нары. Центральный станок-помост попеременно превращался то в гигантский стол, то в эшафот, то в городскую площадь страны лилипутов. Помост упирался в зеркальный «глаз». В нем каждый герой мог видеть свое кривое отражение. Нормальные люди деформировались, становились в отражении монстрами. Так и все действие метафорического спектакля, в котором стиль ретро (30-ые годы) смешивался с притчей – зеркалом искореженных душ персонажей. «Комната смеха» становилась в нем местом сосредоточения примитивных желаний и скрытых людских страстей. Сказочные «андерсеновские» домики – скорлупой, в которой таились узнаваемые предметы и вещи реальных людей, а также их отнюдь не сказочные истории жизни, представшие в сказке Шварца, датированной 1943 годом.

Марк ВАЙЛЬ. ВЗГЛЯД РЕЖИССЕРА.

«Дракон» был начат в конце 30-х годов и завершен в 1943 году. Он действи­тельно не был «чистой» сказкой, хотя во второй раз поставленный в акимовском спектакле Дракон вышел зеленым чудовищем. Акимов пом­нил призывы к сказке и решил в конце 50-х годов пойти навстречу пожеланиям 1944 го­да. Впрочем, спектакль это не спасло. По­бывавшие на «Драко­не» в «Ильхоме» участники знаменитого в 60-х годах спектакля ленинградского Театра Комедии рассказали, как театр по чьей-то подсказке сверху собственноручно еще раз расстался с пьесой.

          Нашу постановку отделяли от этого спектакля и студенческого спектакля МГУ более чем два десятилетия. В 1982 году мы поставили спектакль, на­звав его «Дракон — сказка 1943».

Мы подняли архивные документы, связанные с пьесой (помогла аспирант МГУ Вета Исаева). Выяснили, что в ней масса неоправданных, сделанных в 1944 го­ду и позже купюр, в результате которых исчез целый  ряд персонажей, до неузнаваемости изменился второй акт, пропал кабачок «Слава дракону», его хозяин и посетители, не встретились два молодых человека — люди одного поколения Ланцелот и Генрих, по-разному воспринимающие время Дракона. Непонятно, куда в третьем действии исчез кот Машенька (а просто выпала реплика: «Арестован за распространение ложных слухов»). Восстанавливая текст по репли­кам и сценам, мы поняли весь смысл слов Е. Шварца, произнесенных на обсуж­дении в Комитете по делам искусств спек­такля Театра комедии, поставленного Н. Акимовым в Ашхабаде и привезенного в  1944 году в Москву   (после чего пьеса и была забыта на пятнадцать лет): «когда-нибудь  я  напомню    вам  ваши  призывы  к «чистой» сказке (выступавшие просили сделать все сказочнее. —М.В.). Быть может, позже я и напишу «чистую» сказку без вся­ких ассоциаций. Но опыт, который выстра­дало наше поколение, я должен был высказать и я его высказал...»

          Я по­ставил историческую сказку. Думаю, мы не лиши­ли ее поэзии, но в костюмах, деталях, ло­гике и привычках персонажей «Дракона» попытались выразить время написания сказки. Время, каким его видел и понимал Шварц. Но (о чудо!), возвратившись назад к истокам, включив в пролог спектакля до­кументальную кинохронику 30—40-х годов, мы услышали все те же разговоры об остроте и неуправляемых ассоциациях. Очевидно, прав Ланцелот: «С вами придется долго повозиться... в каждом из вас придется убить дракона...»

В лучший период «Ильхома» нас за­хватывало желание реализовывать матери­ал в яркой и неожиданной форме. Решая и без того сложную задачу стиля историче­ской сказки, мы облекли ее еще и в музы­кальную форму. Нас вдохновила связь с музыкой 30-х годов – временем разгула кабаре. Об этом напоминали и документальные кадры, использованные в спектакле. В конце 1981 года у нас появилась собственная студия записи. И группа музыкантов, соединив струнные и духовые инструменты с самыми первыми элек­тронными синтезаторами, в течение месяца по ночам писала сложнейшую стереофони­ческую фонограмму. В итоге реализовалось не все, в музыкальном и поэтическом тек­стах было много недотяжек. Однако ничто не прошло бесследно. «Ильхом» научился довольно качественно писать музыку и ра­ботать со звуком. Актеры впервые столкну­лись с серьезными вокальными требования­ми. Месяц ночных записей «Дракона» по­ложил начало созданию оригинальной му­зыки для наших спектаклей.

Представители нового поколения «Ильхома» вернулись к эпохе 30-40 годов еще раз, сыграв «Счастье мое...» А. Червинского. Но теперь это был уже просто очень точный по быту и документальности образов спек­такль, с замечательно выверенной сценографией и атмосферой, передающей 1947 год (режиссер В. Фесенко, художник Т. Бекмамбетов).
{C}



{C}

Егошина О. Дом, который построил Вайль//Театральная жизнь.1986.№ 10.

Реплики из архивного варианта пьесы «Ильхома».

Tags: Марк Вайль, старые статьи, театральное, тексты
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments