Оксана Хрипун (x_oksana) wrote,
Оксана Хрипун
x_oksana

Categories:

Марк Вайль: Опыт выживания искусства в условиях цензуры

Сегодня Марку Вайлю 60…
Осенью 2007 – сразу после убийства – казалось обязательным и необходимым скорейшее, скорейшее создание книги о нём – о его пассионарности и избранности. Несправедливость и ужас его смерти торопили и, не только мне, так хотелось хоть так, но… вернуть.
Прошло время. Многие из тех, к кому я обратилась тогда, прислали свои воспоминания. Но когда они собрались вместе, то стало ясно, что если только эти тексты станут основой книги, то это будет панегирическая, пафосно-вспоминательная надгробная плита, - а это нельзя!
Те замечательные люди, кто нашел в себе силы написать о Марке, писали, по большому счету, - и это естественно - о себе. Чем больше я читала материалы, присылаемые ими, тем все дальше и дальше из этих текстов уходил человек Марк Вайль. Иногда возвращался режиссер, – но очень редко. И, так уж случилось, что действительно близкие его друзья либо совсем ничего не написали - не успели, как Юрий Александров, - либо их тексты сложились не столько о человеке, сколько о невосполнимости личной потери.
Собрав всё, что собралось, я поняла, что решение делать книгу, основываясь на документальном материале, самое правильное. Марк должен говорить сам.
Но это не должен быть сборник его статей, вышедших в разные годы, тем более что таковой есть. Ну, или почти: первая и единственная сделанная нами вместе книга о Его Театре – «Неизвестный известный Театр Марка Вайля «Ильхом».
Я полагала и полагаю, что если книга о Марке Вайле когда-нибудь и будет сделана, то это должен и может быть диалог: написанные им в разные годы жизни статьи, письма, реплики, отданные героям инсценировок, вполне себе могут стать ответом тем, кто обвиняя сделал то, что сделал. А еще - это может быть своего рода послание тем его ученикам, кто продолжает заниматься профессией, творчеством, где бы ни жил сейчас.
Конечно же, в такой книге не могут не быть и воспоминания о нём. Все присланные тексты, так или иначе, могут быть вплетены в канву. Но не они должны быть главным действующим лицом. Главным действующим лицом должна была бы, на мой взгляд, стать тема свободы художника. Вернее так - его безусловное право на безусловную свободу.
Хотелось бы, чтобы книга о Марке была именно об этом.
Такую книгу, основанную на документальном материале, мне пока сделать не удаётся. По-чертовски независящим от меня причинам. Жизнь? – пока? – сопротивляется.
И, поэтому, сейчас, потихоньку, вызревает иная идея… иной способ выражения понятного мне сюжета.
Время, оно ведь подождёт? Надеюсь…
Надеюсь, что, быть может через пару лет, или чуть больше… Кто знает.
А пока…
Вот нашлись в моём архиве два черновика одной статьи Марка Вайля, написанной им весной 2001.
Я не уверена, что она – статья эта - была где-то опубликована, во всяком случае, пока не вспомнилось издание (вернее припоминается, что это было написано, скорее, для какого-то выступления, но для какого - очень смутно :-))...
Что может быть лучше в этот день, день рождения, чем прямая речь человека, которого помнишь всегда, а вспоминаешь с радостью, волнением и болью.
Ведь у каждого из нас, кто знал его, был свой Марк Вайль – со своей мерой интимности, своими очарованиями-разочарованиями.
Конечно же, как вероятно всегда бывает, есть и те, кто почти и не знал его, но уверены отчего-то в обратном :-).
Документалистика – лучшее лекарство от профанаций велеречивых современников.

ЦЕНЗУРА И ИСКУССТВО
Опыт выживания искусства в условиях цензуры


Тема – «Художник, государство и цензура» - для меня включает, по меньшей мере, три аспекта: историю вопроса, личный опыт и взгляд на психологию проблемы. Для меня эти аспекты неразделимы. И поэтому в моем выступлении я постараюсь коснуться всех этих сторон.

****Для творческих людей, родившихся в пространстве бывшего Союза – это еще и очень личная тема. Причем у людей разного поколения – был разный опыт и разные воспоминания о столкновении с цензурой.

Еще живы люди, которые помнят, как в 1917 году получили абсолютную свободу приверженцы октябрьской революции и, как быстро потеряла ее другая часть писателей и творцов, проявивших критическое отношение к революционным событиям.

Еще больше людей помнят сталинскую цензуру, которая уже соединилась с прямыми репрессиями. В это время вы могли рисковать уже не только публикацией вашего романа, запретом вашего спектакля, фильма, художественной выставки, но и впрямую – жизнью. За творчество можно было угодить в сталинский лагерь, а то и просто быть расстрелянным. И это могло произойти в равной степени, как с апологетом революционного искусства – каковым, к примеру, был гениальный режиссер Всеволод Мейерхольд, так и с поэтом, философом, не занимающимся политикой, всего лишь однажды задевшим Сталина – великим Осипом Мандельштамом.

Поколение моих родителей помнит период, продлившийся с середины 50-х до середины 60-х, который был назван хрущевской оттепелью. Тогда из недр цензуры прорвались десятки антисталинских повестей, фильмов. В эфире зазвучали иные песни, однако, не надолго. Брежневское время все вернуло «на круги своя».

Опыт советской истории показал: самое тяжелое последствие, которое выносит творческий человек после десятилетий репрессий государства и цензуры – это поселяющийся внутри него страх. Через одно – два поколения этот страх становится почти генетическим.

С одной стороны – природа творческого человека призывает к свободе, к бунту, к праву личного взгляда на жизнь и систему, в которой живут люди. С другой – память говорит: за это бьют, сажают, истребляют.

Можно, наверное, посчитать - сколько творческих людей сидело и погибло в советских лагерях Можно, наверное, посчитать - сколько было запрещено книг, фильмов, спектаклей. Но невозможно посчитать, сколько людей не стали настоящими художниками из-за поселившейся в них внутренней цензуры. Они заранее знали и говорили себе, что можно, что нельзя, проявляли осторожность. Их творчество становилось все более тусклым, кастрированным, конформистским. Они превращались в учителей и передавали свой опыт студентам. Не все из них, конечно, были глупыми людьми. Некоторые находили много доводов и теоретических рассуждений, которые внедряли в нас понятия особенности советского художника и особенности метода социалистического реализма.

Мое поколение было первым, кто эти теории принимал сначала настороженно, а затем и откровенно скептически.

Мое поколение родилось после смерти Сталина, во время хрущевской оттепели. Мы, конечно, знали, что существует закон об антисоветской пропаганде, но массовых репрессий и посадок уже не было, и мы выросли без страха.

Может быть, поэтому мне и моим друзьям удалось в 1976 году за 10 лет до Перестройки открыть в Ташкенте первый негосударственный профессиональный театр – вне официальной системы Министерства культуры.

Это удалось сделать по двум причинам – объективной и субъективной.

Объективная была та, что в Ташкенте, со стороны властей контроль был помягче, чем в Москве и Санкт-Петербурге, а второе то, что я и мои друзья по молодости лет явно недооценивали систему.

Нам казалось естественным, что мы завоевываем внутри нее себе место и ставим те пьесы, которые мы хотим и высказываем те идеи, которые выражают наши мысли. Мы и не думали, что делаем какой-то вызов системе. Хотя все старшие коллеги нас предупреждали: доиграетесь. Я никогда не забуду, как один из моих учителей – талантливейший режиссер Владимир Иогельсен, придя на спектакль по пьесе Евгения Шварца «Дракон» через несколько минут покинул зал. Ему стало физически плохо. Потому что сценография спектакля напоминала его барак – сталинского лагеря.

Для нас – поколения начавшего свое творчество в середине 70-х годов это была только метафора. Для наших отцов эта была близкая им реальность. Наши взаимоотношения с системой и ее цензурой были абсолютно разными. Мы уже не боялись. Они никогда до конца не избавились от страха. Их можно понять.

Значит ли, что предшествовавшее нам поколение не делало искусство? Разумеется, нет. То время оставило замечательную литературу, музыку, живопись, кино. Но их искусство в условиях жесточайшей цензуры обретало определенную форму. В их искусстве было много подтекста, иносказаний, метафор. Иногда оно было чересчур усложненным – дабы не дай Бог цензоры не догадались о чем речь.

В театре того времени был особенно распространен подтекст. Его выражали артисты. Они говорили какие-то слова, а зритель улавливал в них совершенно другой смысл. И, самое удивительное, – зритель наслаждался этим извлечением второго смысла. Его не волновало собственно искусство. Самое большое удовольствие ему доставляла скрытая критика системы.

Мое поколение драматургов, режиссеров вернулось к прямому смыслу и вновь заговорило о чистых формах, о чистом искусстве и его стилях.

70-ые годы, которые подготавливали горбачевское время – время Перестройки – было интересное время. Те, кто занимались искусством, разделились на две категории художников. Одни, как в басне Эзопа – были лисами, которые не могли сорвать кисть винограда, насладиться его свежестью и соками – они объявляли виноград зеленым. Что означало: система не готова к свободе. Мы это точно знаем, и потому будем жить с чувством скептицизма и в депрессии от невозможности реализовать себя и что-либо изменить. Вторые, просто не задумывались и рвали виноград.

Наш театр «Ильхом» можно отнести ко вторым.
Мы поставили Александра Вампилова, Семена Злотникова, архивы Евгения Шварца, Чингиза Гусейнова, Людмилу Разумовскую, Шарафа Башбекова – пьесы, которые не имели даже цензурного штампа – печати. То есть, значит, не могли публично представляться зрителю. И это оказалось то, что нужно было зрителю. ***Мы убедились - зрители как будто ждали появления этого нового театра, и в короткий срок заполнили наш зал и сделали нас столь популярными, что чиновники от культуры не рискнули публично закрыть театр.

Повторяю, конечно, 70-80 годы в СССР – это не 30-40 годы сталинской эпохи. Однако это было еще и не время Перестройки. Мы поняли это после гастролей нашего театра в Москве в 1982 году, где с одной стороны имели большой успех и получили широкую известность, а с другой стороны, наконец, увидели реальное лицо Советской системы. Московское начальство было взбешено, что из Ташкента приехал театр и играл пьесы, запрещенные в Москве. Последовало указание изъять их из нашего репертуара. Начались скрытые от нас процессы. КГБ получило указание разобраться в нашей антисоветской деятельности. Без объявления мы оказались полулегальным театром, который вроде не закрыли, а играть спектакли не давали. Пожарники то и дело закрывали наш зал. В это трудно поверить, но мы вопреки здравому смыслу их продолжали играть. Иногда 2-3 раза в неделю, часто в 10 часов вечера. Я не знаю, как бы, в самом деле, кончилась наша история, но в 1986 году началась Перестройка. И театр, и искусство, получили безграничную свободу, но разом, на какое-то время, потеряли зрителя. Поразительно, но масса людей, получив доступ к правде и информации, на какой-то период абсолютно утратила интерес к искусству. Время моего выступления не позволяет подробно останавливаться на этом феномене. А он сам по себе очень показателен для переходного периода, когда ушло время цензуры и время конфликтов с властью, мы – люди искусства приобрели в короткие сроки свободу, но одновременно потеряли свою роль жрецов, кумиров, место Олимпа в иерархии общества, интерес публики.

*****

В начале 90-х мне показалось, что кончилась моя история и история моего театра по взаимоотношению с цензурой. Но жизнь оказалась богаче нашего воображения. В 1991 году после распада СССР мы столкнулись с Новой цензурой Новой независимой страны Узбекистан утверждавшей новую идеологию, новые принципы. Мы в очередной раз услышали тезисы о не готовности общества к демократии. О необходимости постепенного перехода к свободе слова, концепции восточной демократии. На страже этой концепции встала новая цензура.

Из государственных газет и радио была извлечена вся критика. Частные газеты и радиостанции получали лицензию, только если гарантировали, что не будут вмешиваться в политику и заниматься аналитикой. Цензура тщательно следит за этим.

У меня и у моего театра полностью возникло ощущение, что мы второй раз пересекли ту же точку в истории. Только первый раз эта была история огромной империи, второй раз история новой страны – по сути, осколка зеркала империи, где в более провинциальном варианте отразились язвы и пороки не демократической системы.

Будучи негосударственным театром мы не испытываем прямого давления цензуры. Однако мы невольно оказались в одиночестве. И вновь - невольно - стали «андеграундом». Поверьте – мне эта игра и ирония истории на этот раз не показались интересными.

К этому времени мы давно поняли, что давление и пресс цензуры в любом случае губит искусств. Извлекли мы и другие уроки, например, как становятся крепче люди, которые делают искусство. С другой стороны многие просто не выживают и умирают как художники. С одной стороны, если ты выжил, то становишься легендой, мифом, часто культовой фигурой – ибо в подцензурном искусстве не всем удается сделать искусство и принести обществу некие альтернативные истины. С другой стороны, ты начинаешь зависеть от общества, которое диктует тебе – какое именно искусство от тебя хотят. И это громадный парадокс: с одной стороны ты обретаешь некую независимость от прямой цензуры, с другой стороны имеешь полную зависимость от людей порожденных этим обществом - выросших и живущих в окружении подцензурных масс-медиа, государственных театров и т.д.

Вывод один: да, если не быть лисой из эзоповской басни, то в любом тоталитарном государстве можно найти нишу для занятия искусством, и даже сделать что-то по настоящему талантливое.

Но с другой стороны: мы не можем не понять творческих людей, которые в один из дней своей жизни сделали все, чтобы уехать в ту часть света, где бы они навсегда забыли о слове цензура и принадлежали только самим себе.

Правда, объективности ради, я должен заметить: очень часто, уехав из тоталитарных стран эти талантливые люди, не создавали ничего лучше того, что они создали в тяжелых для искусства условиях. И это лишний раз подтверждает истину, что путь художника, природа его творчества и успеха много сложнее проблемы: Художник – государство – и цензура.

апрель-май 2001 года
Tags: Марк Вайль, любимые люди, театральное
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment